ЕЖЕНЕДЕЛЬНОЕ ИНФОРМАЦИОННОЕ ИЗДАНИЕ 18 июля 2010
Найти:

НОВОСТИ




ПОЛИТИКА




ЭКОНОМИКА




КРИМИНАЛ




ОБЩЕСТВО




СПОРТ




КУЛЬТУРА




ВЕСЬ МИР







ПОЛИТИКА


23.05.2001

Штиль в стакане воды.

Борис Акунин: pro et contra.

Однажды весьма начитанная и живо интересующаяся литературными новинками моя знакомая со смущением и даже с некоторым страхом призналась мне, что ей нравится проза Акунина, больше того, она с нетерпением ждет выхода каждой его новой книжки. "Что же вас смущает?" - спросил я. Ну как же, воскликнула она, ведь это несерьезный писатель!

История до смешного, а для некоторых серьезных писателей до обидного проста. Известный филолог, переводчик, журнальный редактор по имени Григорий Чхартишвили однажды понял, что может писать не только не хуже, но и гораздо лучше подавляющего большинства авторов так называемых "массовых романов". Весь фокус Акунина-Чхартишвили заключался в том, что он соединил две вещи, которые "массовикам" казались несоединяемыми. Он предложил серьезный литературный труд, ориентированный на массовый успех.

Там, где стаи полуграмотных литературных волков беззастенчиво резали читательское стадо, появился цивильно одетый человек с ножницами и стал аккуратно этих овец стричь. Впрочем, этот образ в отношении Акунина не совсем справедлив. Акунин несомненно любит своего читателя и, что самое ценное, знает его.

Вот почему вокруг него тотчас собралась благодарная читательская аудитория, которая непрерывно пополняется. Я сам ради эксперимента подсовывал акунинские книжки некоторым знакомым из нелитературной, но все же интересующейся литературой среды, никак не рекомендуя их, но только советуя на пробу почитать. И я ручаюсь, что, по крайней мере, часть из них стали акунинскими interesse, соучастниками его писательско-читательского проекта отнюдь не по принуждению и вовсе не зомбированные какой-то там рекламой и какими-то там черными обложками. Феномен приятия Акунина сродни случайному вагонному знакомству: бывают интересные собеседники, с которыми и говорить легко, и дорога не в тягость, и бывают либо надутые индюки, либо бесцеремонные нахалы.

Поэт Яков Полонский сравнивал русского писателя с волной ("а океан - Россия") и утверждал, что если океан волнуется, то и писатель "не может быть не возмущен". Акунина эта формула как будто нисколько не касается. Какой океан, какая волна? - словно недоуменно спрашивает он. Полный штиль! И даже не на море, но в стакане воды, услужливо протянутом жаждущему развлекательной, но все же достаточно интеллигентной прозы читателю. Просто как мычание.

Но во всякой простоте есть своя сложность. Когда из уст профессиональных критиков я слышу полупочтительные, полупрезрительные отзывы об Акунине, которые сводятся к казуистической формуле "как массовый писатель он хороший писатель, как серьезный писатель он совсем не писатель", мне становится неловко за коллег. Борис Акунин никоим образом не вписывается в очень старую (в России с XVIII в.) традицию литературного ширпотреба. Дело в том, что так называемое чтиво (куртуазный, детективный, приключенческий романы и пр.) по определению должно избегать индивидуальной авторской морали, а тем более - идеологии и в то же время покоиться на незыблемой общественной морали и идеологии. Если выбросить из "Преступления и наказания" полифоническую идеологию Достоевского, получится весьма приличный бульварный роман о том, как студент из корысти убил старуху с ее племянницей, потом испугался, раскаялся, признался, женился на проститутке и пошел честно отбывать каторгу.

Это равно относится и к Георгу Эмину, и к Булгарину, и к Чарской, и к последнему автору милицейского романа 60-х годов ХХ века. Везде если не откровенная государственная идеология, то, во всяком случае, жесткая моральная подкладка - а как же без этого, литература это вам не хухры-мухры, за ней как минимум цензор следил. Но главное - развлекательное чтение не должно задевать сознание какой-либо индивидуальной моралью или идеологией, внимание должно быть исключительно посвящено сюжету, внешней интриге. Вот почему насквозь идеологический детектив 60-70-х годов сейчас читается и смотрится на экране так же, как читался и смотрелся почти полвека назад. Какое нам дело до того, что следователь Знаменский коммунист? Просто он насквозь положительный государственный человек, от проницательного взора которого уходит в пятки всякая черная преступная душа.

Другое дело, что современная "массуха" по большей части насквозь антигосударственна и антиморальна. Но это не вина ее авторов, которые напрочь лишены какой бы то ни было индивидуальной морали или идеологии. Просто государство и часть общества нынче таковы...

Из многочисленных интервьюеров Акунина (он оказался словоохотлив и раздает интервью едва ли не чаще, чем автографы), кажется, только неизвестная мне Ольга Богданова (газета "Stinger", N 1) сообразила, что не надо верить Чхартишвили на слово, когда он утверждает, что "из-за досуговой литературы кипятиться и нервничать не стоит", со смирением паче гордости относя себя именно к "досуговой" литературе. Во всех интервью он с подозрительной настойчивостью твердит о том, что просто погулять вышел, решительно отказываясь от каких бы то ни было претензий на серьезное прочтение. И тем самым вольно или невольно подыгрывает критикам и писателям из своего круга, точнее сказать, круга бывшего Чхартишвили, япониста, переводчика и автора безнадежной и совсем не игровой книги "Писатель и самоубийство", изданной, между прочим, в издательстве "НЛО", которое, между прочим, выпускает и современную элитарную прозу, но, конечно, не Акунина, который весь из себя "народный" и "массовый". Во всем этом только наивный не заподозрит подвоха, своего рода заговора элитарщиков, и это-то и заставило меня прочитать Акунина совсем не так, как он сам советует это делать.

Что же обнаружилось?

В мою задачу не входит распутывать весь узел достаточно важных этических, психологических, культурных, политических и национальных проблем, которые Акунин затрагивает как будто бы походя, будто бы играючи, будто бы только для того, чтобы придать внешней интриге налет "вящей серьезности", подразнить образованного читателя не только развитием сюжета, но и легким интеллектуальным ароматом. Обращу внимание лишь на то, что бросается в глаза.

Только знаток и переводчик Юкио Мисимы мог создать Эраста Фандорина, который на протяжении серии романов о нем, от финала "Азазеля" и до "Коронации", озабочен, в сущности, одним: блестяще сыграть отведенную ему роль в бездарно и пошло устроенном мире.

"Все говорят, что жизнь - сцена. Но для большинства людей это не становится навязчивой идеей, а если и становится, то не в таком раннем возрасте, как у меня. Когда кончилось мое детство, я уже был твердо убежден в непреложности этой истины и намеревался сыграть отведенную мне роль, ни за что не обнаруживая своей настоящей сути". Это ключевое, по утверждению Григория Чхартишвили, заявление Юкио Мисимы, японского писателя и самурая ХХ века, закончившего свою игру настоящим харакири, охотно повторил бы и Эраст Фандорин, если бы его создатель в этом случае не наложил молчание на его уста. С момента гибели невесты Фандорина в конце "Азазеля" (кстати, очень ненатуральная, шитая белыми нитками сцена, но она необходима автору, который жестко выстраивает судьбу героя) "детство" молодого сыщика заканчивается. Он обнаруживает, что мир устроен по принципу театральной игры с бездарными актерами, играющими не менее бездарные роли. Фандорин начинает играть свою роль, обыгрывая разнообразных злодеев мужского и женского рода, а также сильных мира сего, включая и царскую семью в "Коронации".

По замыслу автора, он делает это с блеском, но без всякой радости. От книги к книге образ Фандорина, в первом романе привлекательного своей наивностью, молодым честолюбием, становится все суше, суше и... неприятнее. В "Коронации" это уже окончательно пустой человек, своего рода маньяк собственной роли.

На карту поставлена честь императорской фамилии и, значит, судьба России (другое дело, что вся эта ситуация опять шита белыми нитками), но Фандорина это нисколько не интересует. В царской семье, куда ни плюнь, трусы, пройдохи и педерасты. Конец не только Романовых, но и всей России слишком очевиден для Эраста- прекрасного, и если он взялся за дело о похищении сиятельного отпрыска, то совсем не потому, что хочет спасти чужую игру, а потому, что доигрывает свою со злодеем, оказавшимся в итоге злодейкой. В минуты отдохновения он (sic!) уединяется с японцем- слугой и занимается боевыми упражнениями - тут шило прямо торчит из мешка, и вряд ли без ведома самого автора.

Скажу прямо: мне лично фигура Фандорина глубоко неприятна. Я не верю ни на йоту в его блестящесть. Это, повторяю, маниакальный, самовлюбленный тип, презирающий землю своего случайного и временного (да-да, почему-то возникает именно такое чувство!) пребывания. Все события, в этой земле происходящие, хотя и придуманы автором, однако ж являются кривым отражением ее реальной истории. И все эти события служат отвратительным, но и выгодным фоном для блестящей игры Фандорина. И, конечно, разнообразные бездари из полицейского ведомства, принимающие участие в этой дурной игре с бомбистами, террористами, шантажистами и прочей, к слову сказать, весьма талантливой сволочью, обязаны быть благодарны нашему самураю. Выручил, отец родной! Спас из безвыходного положения! Чтоб мы без тебя делали?

Но разве не таков же Шерлок Холмс в оппозиции к глуповатому Лестрейду? К Лестрейду - да, но не к Британии. Холмс - часть Британии и, простите за банальность, к тому же наводящую на нехорошие ассоциации, "мозг нации". А Фандорин - выморочный тип, ниоткуда взявшийся, из какой-то неведомой книжной "Японии".

Ну хорошо, а Пуаро, который бельгиец, а не француз, с чем, конечно, же, связана некоторая пикантность в его поведении? Но Фандорин не бельгиец, не англичанин и не русский, даже и не русский европеец, что будто бы следует из его фамилии, восходящей к фон Дорну. Это именно некий межеумочный тип умного, честного, порядочного и блестящего человека вообще, волей судьбы родившегося в неумной, нечестной, непорядочной и неблестящей стране. Это человек, озадаченный своей проблемой, которая является проблемой его самоидентификации. Я понимаю, что именно такой герой, не важно, в серьезной или несерьезной литературе, симпатичен значительной части постсоветской интеллигенции. И это была, может быть, главная находка Бориса Акунина-Чхартишвили.

Но, справедливости ради, надо сказать, что одного этого было бы недостаточно. Вопреки мнению критических профи и озабоченных проблемой своей духовности и эстетического самовыражения серьезных писателей, я ответственно заявляю, что Акунин очень и очень литературно даровит и что такие безделки, как его романы, являются результатом очень внушительного творческого труда. На выучку к Акунину надлежит отправить 90% наших серьезных романистов, чтобы они научились главному, что делает писателя писателем, а не продавцом абстрактной духовности и эстетического самовыражения: умению строить сюжет и рождать персонажей, которые живут, дышат и говорят на страницах без аппаратов искусственного дыхания и искусственной речи. Которые видны и слышны не потому, что автор подробно рассказал нам, как они выглядят и как говорят, а потому, что они составлены из собственных слов и жестов. Вот что, несомненно, удается Акунину, вот в чем он сегодня едва ли не первый.

Его последний роман "Пелагия и черный монах" (второй в цикле "уездных" и одновременно "женских" детективов) в этом отношении ничуть не хуже фандоринского цикла. Романы о Пелагие выгодно отличаются еще и тем, что в них главный персонаж, эдакий отец Браун в юбке, никак не является даже частично alter ego автора, и, стало быть, литературная игра приобретает более чистый характер. Перекличка с Честертоном меня нисколько не смущает.

Открытое воровство в литературе вещь совершенно нормальная, и Пелагия не более опасна для брауновского копирайта, чем Буратино для Пиноккио. И я бы с радостью рекомендовал этот цикл для "досужего" прочтения, если бы...

Все-таки прав был М.М. Бахтин, утверждавший, что чисто занимательного романа быть не может, что всякий роман поневоле идеологичен. Идеологичен и "пелагиевский" цикл Акунина. В первом романе ("Пелагия и белый бульдог") это не так заметно. Во втором - идеологические уши торчат уже столь нахально, что их хочется оторвать.

В одном из интервью автор признался, что идея "Черного монаха" навеяна туристической поездкой на русский Север. Я бывал там и могу оценить, во что превратился он под пером Акунина.

Правда, он, как всегда, схитрил и старательно размешал в стакане своей творческой фантазии Белое море и озеро Светлояр, так что топонимика стала вроде бы блуждающей - некая русская религиозная святыня вообще. Но даже не соловецкий топос (все равно слишком узнаваемый), а соловецкий миф выдает Акунина с головой. Ну кто же не слышал баек о том, как до проклятых большевиков соловецкие монахи выращивали ананасы там, где положено расти только бруснике и морошке? Как они купались в электрическом освещении и проч.?

Надо самому побывать на архипелаге, чтобы понять, где кончается миф и начинается строгая правда, слишком строгая для материковых жителей. Чтобы увидеть все величие и весь ужас Соловков, где добровольно могут жить только люди особой породы. Впрочем, не в том беда, что Акунин перевел объемную реальность в плоскость своей фантазии, соорудив утопию, которая оборачивается антиутопией. (На архипелаге процветает монастырский капитализм на почве тоталитарного режима.) В конце концов, это его дело - сочинителя и фантазера, который не раз публично слагал с себя ответственность за случайное совпадение правды и вымысла.

Беда в другом. Изящный детективный роман, сам того не желая, превратился в пасквиль на то, что для многих свято. Алексей Варламов, не так давно открыто напавший в "ЛГ" на Акунина по поводу его "Коронации" со слишком, на мой вкус, менторской статьей, в одном был, несомненно, прав. У безответственной фантазии должны быть ограничители там, где реальность вопиет об ответственности. Акунин считает обязательным обозначить водораздел с серьезной литературой (я вашего не трогаю, вы не трогайте моего). Но при этом не удосуживается снизойти до понимания еще не остывших религиозных проблем, бередить которые его, в общем-то, не просят. Допустить, что он делает это по ребяческой наивности, я не могу, не тот это писатель. Остается одно: проблемы эти его очень сильно занимают, так сильно, что ради них он готов поступиться чистотой и изяществом своего вымысла.

Возможно, кому-то покажутся страшно забавными однообразные глупости и пошлости, которые Акунин наворотил в своей "соловецкой" антиутопии. Ресторан "Валтасаров пир", парикмахерская "Далила", сувенирная лавка "Дары волхвов", банковская контора "Лепта вдовицы", котлетная "Упитанный телец", гостиница "Непорочное зачатие"... И как это он не додумался до закусочной под названием "Евхаристия"? Отец Митрофаний (епископ!) рассуждает о важнейших религиозных вопросах с лихостью попа- расстриги, но это ничуточки не смущает его духовных чад.

Настоятель монастыря ведет себя как Брынцалов, которого зачем-то скрестили с Зюгановым. И от всего этого разит самой дешевой политической карикатурой и - провокацией.

Что-то не выходит у Бориса Акунина с игрой в чистый вымысел и приятного во всех отношениях автора для приятного во всех отношениях читателя. Не получается абсолютный штиль даже в стакане воды. Волнуется водичка. Гримаса современности вдруг обезображивает невозмутимое лицо господина сочинителя. И наоборот, ослабляются лицевые мускулы безукоризненного Фандорина, отваливаются его наклеенные бачки, и под ними обнаруживается не то скуластый японец (но не "штабс-капитан Рыбников", а какой- нибудь славист), не то Чхартишвили с его проблемами. А монашка Пелагия окажется просто русской феминисткой, живущей на европейские гранты.











Редактор отдела
Марина Хлебная
«Наши новости из первых рук!»






  • Проишествия



    Реклама на сайте | О сайте | Подписка on-line | Редакция

    Copyright © Newsgard